Оценка для министра, или «три» ставим, «два» на ум пошло….

ТЕКСТ: Александр Рувинский

Оценка для министра, или «три» ставим, «два» на ум пошло….
Русская пословица «Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь» на польском языке звучат, как «słowo nie wróbel wyleci nie złapie». Может понять любой человек, разговаривающий на одном из славянских языков. Но далеко не все в России, да и за ее пределами, поняли слова господина главы МИД Польши. Как известно, в среду в эфире Польского радио Гжегож Схетына заявил во всеуслышание, что концлагерь в Освенциме освободили украинские солдаты. «…Они открывали ворота лагеря, и они освобождали лагерь», - заявил политик. 

В четверг перед журналистами в сейме республики Гжегож Схетына пытался сгладить то негативное впечатление, которое произвели его слова на весь прогрессивный мир. «Это не было антироссийским высказыванием, а высказыванием, которое описывает правду и историческую реальность тех дней», - подлил масла в огонь глава польского МИД. 

Право, оставим на совести Гжегожа Схетыны, как минимум, незнание пословицы. Слово – не воробей, но имеет цену только тогда, когда за ним – правда. 

Правда, выстраданная всем человеческим существом в рассказе бывшей малолетней узницы Освенцима Веры Александровны Старовойтовой. С ней беседовал корреспондент РИЦ "Югра".

«Бандиты» из белорусских лесов 

«Я родилась в Белоруссии, Витебская область. В 1937 или 1938 году – точнее не сказать, потому что все метрики пропали в войну. Все жители нашей деревни в 1941 году, как тогда говорили, оказались «под немцем». И стали, в какой-то степени, заложниками действия партизанских отрядов. Семьи тогда были большими, многодетными. И у каждого из остававшихся в деревне, их близкие и родные мужчины сражались либо в Красной армии, либо в партизанском отряде. А предатели были тоже, и они указывали немцам на такие семьи. Мы вынуждены были прятаться в лесу. Такой лес – идешь, и солнца не видно, так переплетались верхушки огромных деревьев! 

Моя бабушка, мама, младшая и старшая сестренки и 9-летний брат жили на партизанской базе в лесу. Немцы организовали карательную экспедицию, партизаны приняли бой и были разбиты – немецкие солдаты имели численное превосходство. Всех уцелевших гражданских согнали на поляну, то и дело кругом раздавались выстрелы, многих расстреливали на месте, ревели немецкие мотоциклы. А мы, маленькие дети, не понимая, что происходит, теребили маму за подол: «нам ничего не видно!» Потом приехал какой-то мотоциклист, привез приказ: «Не расстреливать, вернуть в деревню». И нас погнали домой. Но деревни уже не было, ее сожгли немцы, дымились остовы домов. Люди рыли землянки и устраивались в них. 

В землянке и мы прожили год, а в начале 1943 года приехала немецкая команда, всех согнали в одно место и стали сортировать «направо-налево». Бабушка оказалась в одной стороне, а мама с нами, детьми – в другой. Мама спросила, «а можно бабушку к нам?». Усмехающийся немец ответил «Нет, уж лучше вы все к ней!», и разрешил нам перейти в ту группу. Позже выяснилось, что тех людей, что оказались в группе, из которой мы перешли к бабушке, оставили в деревне, не тронули. А нас привезли в Витебск. Там был концлагерь, он назывался «Пятый железнодорожный полк» - просто большая территория, обтянутая по периметру проволокой с электротоком. Мы пробыли там недолго. Скоро нас повезли в Польшу. В теплушках, условия ужасные, теснота, туалет… прямо там же. Кормили – несколько буханок хлеба швыряли на весь вагон. А когда привезли, и мы, обессиленные, буквально вывалились из теплушки, услышали в свой адрес: «Бандитов привезли!» Так нас, женщин и детей, встретили жители Варшавы… 

«Полезные» для великой Германии» 

Нет, конечно, не все. Как-то, увидев, что у моей мамы почти исчезло грудное молоко и мою младшую сестренку нечем кормить, одна женщина из лагерной обслуги, начала приносить крошки от печенья. Это было в одном из пересыльных лагерей. 

Вскоре мы оказались в Освенциме, печально знаменитом Аушвице. 

Немцы – народ чистоплотный, и все новоприбывшие в концлагерь подлежали «сортировке». Больных и совсем слабых ждали газовая камера и крематорий. «Проверка здоровья» часто заключалась в том, что нас заставляли обежать вокруг стола или несколько раз присесть. Способных это сделать могли признать «полезными для Германии». 

Каждое утро всех выгоняли на построение. В один из дней нас на построении встретило очень большое количество надзирателей, вооруженных солдат и вновь началась «сортировка». Взрослых начали загонять в какую-то дверь в одну сторону, а детей – в небольшую калитку напротив. Кто пробыл в лагере уже долго, кричали женщинам: «Не отдавайте детей!». Говорили, что некоторые женщины при подобной «сортировке» бросались на проволоку под напряжением вместе с детьми, предпочитая умереть вместе. Сама я такого не видела, но думаю, что так оно и было. Мы оказались разлученными с мамой. Забегая вперед, скажу, что моя младшая сестренка умерла в лагере, через несколько месяцев умерла мама, бабушку убили, сожгли в крематории. 

Дальше нас, детей, «сортировали» еще не раз. Смуглых, кучерявых, с южными чертами лица – уничтожали. У высоких, белокурых, с намеками на «нордическую» внешность было шансов выжить больше. Меряли рост по каким-то своим таблицам, и кто недотягивал до метра с чем-то – чаще всего прощались с жизнью. 

В Освенциме, по-моему, не держали детей. Нас скоро перевезли в лагерь в Потулице, потом, с 3 августа 1944 по 31 января 1945 года, до освобождения, мы с сестрой находились в одном из лагерей Лодзинского гетто. С братом нас разлучили еще раньше - его, вместе с другими мальчишками немцы использовали в качестве «живого щита» перед наступлением. Брату повезло, он не погиб, и его освободили раньше. Впоследствии он получил образование и стал врачом. 

А нас, девочек, использовали как доноров. Немцы считали, что лучшая кровь для переливания раненым солдатам – это кровь 4-6 летних девочек. У моей старшей сестры, - а ей было 5-6 лет, - кровь брали более двух десятков раз. 

После освобождения из лагеря, всех детей повезли в Рязань. После долгого времени, проведенного в нечеловеческих условиях фашистского плена, мы плакали, когда нас высаживали на железнодорожной станции русского города Рязань: казалось, что название происходит от слова «резать» и мы боялись…» 

Мы позабыли науку ненависти к фашизму 

…Вера Старовойтова всю жизнь прятала татуировку с порядковым лагерным номером на руке. Она до пенсии преподавала в школе русский язык и литературу. 

Так почему в мире тем больше желающих перекроить историю, чем меньше остается их, последних свидетелей преступлений фашистского нацизма? 

«Заявления, подобные сделанному главой польского МИДа, как мне кажется, не только оскорбительны, но и немножко смешны. Ведь они свидетельствуют об уровне и образования тоже… Как мы тогда, дети, думали, что название города Рязань происходит от слова «резать», так и господин министр посчитал, что раз фронт Украинский, то освобождали Освенцим украинцы… Как Аркадий Райкин в своей миниатюре одной изображал учителя, ставящего ученику оценку в дневник: «три» ставим, «два» на ум пошло»…. 

Проблема в том, считает Вера Александровна, что мы перестали заниматься воспитанием «правильного» отношения к фашизму. И он набирает силу. С содроганием бывшая узница вспоминает, как уже много лет назад в Москве прошел «коричневый» митинг – как это могло произойти в стране, потерявшей в страшной войне десятки, если не больше, миллионов своих граждан? 

«Мы предаем их память», - говорит Вера Старовойтова. – У молодежи нет ненависти к фашизму, как к известной системе, а это единственно возможное чувство. И нам, кто помнит безжалостный и абсолютно бесчеловечный ход фашистской машины, это не безразлично».
Другие новости в рубрике Политика

Добавить комментарий:

CAPTCHA